шлюхи Екатеринбурга

Сероглазый

     1. Виктор

     
Черт его знает, как он очутился в наших краях, в местах, где мы из-за дня в день появлялись, тыкались узнавающими взглядами в рожи друг друга и с новыми усилиями все искали и искали чего-то незнакомого, загадочного и волнующего. Наши души жаждали новизны и верили, что когда-нибудь появится тот, кто подарит нам любовь, верность и тепло и кому мы безоглядно отдадим свои сердца. И нескончаемой чередой дней мы бродили, пугливые и неприкаянные, окрыленные несбыточной надеждой, что все свершится!

     Он просто шел мимо. Он скользнул по мне равнодушными глазами и прошел сквозь нас, не замечая наших потаенных взглядов, буквально пожиравших его стройную ладную фигуру, красивое молодое лицо, копну роскошных волос. Его обаяние влекло за собой, заставляло замереть сердца. И еще долго-долго мы провожали его глазами, понимая, что делать ему среди нас просто нечего.

     Кого-то он мне напомнил. Из совсем недалекого прошлого. Когда все было четко, ясно и

     понятно. Когда еще не возникло будоражащих душу тревог и сомнений. Еще не совершено поступков, шокирующих не только окружающих, но и меня самого. Когда все еще было не так непоправимо.

     Я явно его где-то видел. При обстоятельствах, перевернувших всю мою жизнь. Но где? Когда? Я лихорадочно рылся в своей, еще свежей памяти, выдавливая обрывки образов и событий. Но они не сбивались в откровение, и я в отчаяние бросил это пустое занятие.

     Он появился снова на следующий день. Он шел той же дорогой, но в этот раз явно кого-то высматривая. Его взгляд скользил по лицам, оживившимся идиотскими надеждами, в нетерпении переводя глаза с одного на другое. И вдруг уперся в меня. Секунд пять он не отводил взгляда, затем резко повернулся и почти бегом отправился прочь.

     На меня напал столбняк. Мир обрушился, и посреди его жалких обломков стоял я, раздавленный и оглушенный. Светом этих серых незабываемых глаз.

     2. Саша

     Я устал его искать. Нельзя тратить жизнь на несбыточную мечту. Нужно избавиться от наваждения любой ценой. Это место – последнее, и если там его опять не будет, то это – все, даю себе слово! На этот раз твердо!

     Его видели здесь три месяца назад. Конечно, вероятность не велика. Это могла быть случайность. Он мог просто проходить мимо. Но это был шанс, последний, и не воспользоваться им было бы преступлением!

     Это был парк, такой, какие я люблю: свободный, без дурацких газонов, с лесом и тропинками, с сосной и мхом. Шлялись люди, в основном мужики. За версту было видно, что это геи. Наверное, где-то рядом туалет – он их притягивает, как магнит. Во, засветились масляные взгляды всей этой старой рухляди. Это они меня узрели. Да, нет. Вон и молодые есть.

     Здесь-то искать его бестолку. Хотя вон тот, бомжастого вида, очень даже похож.

     Стоп! Это он! Голову на отсечение, это он! Господи, сейчас сердце выскочит. Это точно он, но он меня не узнает! Что же делать? Я не могу его узнать в этой компании, даже если он один из них! Он сгорит от стыда. Он мне этого никогда не простит! Куда я иду? Почему я не обернусь, не брошусь к нему, не повисну на шее: – Да вот же я! Я тебя нашел! Не отпускай меня уже никогда!

     Ну, вот и все! Закончился этот страшный марафон, вытянувший все силы и истрепавший все нервы. Он здесь, он уже никуда не денется. Днем раньше, днем позже я к нему подойду – разница не велика, но нужно успокоиться и все обдумать.

     Ни черта подобного! Я, конечно, ничего не надумал. Как сумасшедший помчался на следующий день туда опять. Я должен его видеть, а там будь, что будет!

     Где же он? Не хватает только опять его потерять! Среди какого же хламья он тут обитает! Да, вот он! Смотрит, как на чужого! Нет, вроде что-то начал соображать! Ну, же! Тормоз чертов! Узнал, аж задеревенел весь! Надо уйти, пусть успокоится. Пусть все для себя решит в этой ситуации сам!

     3. Виктор

     Я все вспомнил. Он был тощим шестнадцатилетним, наголо обритым, парнем. “Девочкой для братвы”. Совершенно не интересовавшим меня, девятнадцати летного бугая в форме охранника внутренних войск.

     Они появились в колонии для малолеток в один из осенних вечеров. Их было четверо, молодых парней, почти подростков, доставленных под конвоем из централа. Отряды были забиты до отказа, распихивать их было некуда. Пришлось по двое сунуть в разные места.

     Всех четверых осудили по одному делу, кража со взломом. Какая-то бестолковщина, мелочевка, откровенная глупость, закончившаяся тем, что всех сразу взяли. Срок был небольшим – год колонии. Среди них выделялся один, явно “маменькин” сынок, худощавый, с большими серыми испуганными глазами, проигрывающий остальным в телосложении и нахальстве. Участь его на сегодняшнюю ночь была очевидна для всей охраны, но дело было привычное, и никто особенно не волновался.

     Ночью били всех четверых, но “опустили” только “сероглазого”. Остальные, с подтеками крови и фиолетовыми фингалами, гордо прошагали утром в медпункт.

     Для “сероглазого” начались трудные дни. Еще не осознавший сокрушительности того, что с ним произошло, он постоянно нарушал “понятия”, за что получал не только от мужиков, но и от “девок”, среди которых оказался на низшей ступени. Его пользовали все, кому не лень, нагло и беззастенчиво, даже те, кому смели отказывать остальные “девки”. Он ничего не знал. Он чувствовал только, что попал в большую беду, что неоткуда ждать защиты, и тоска и отчаяние не покидали его больших безумных глаз.

     4. Саша

     А он сильно изменился с тех пор, когда впервые я увидел его в колонии. Это было единственное лицо, на котором задерживался взгляд в этой серой массе охранников. Тогда я это только отметил и забыл. Впереди меня ждала ночь, об ужасах которой я был уже предупрежден. Идиоты! Я ждал ее со всем пылом юношеского любопытства. Я и колонию воспринимал, как часть романтической декорации, где разовьется действие, о котором я грезил уже давно.

     Я рано развился, и сексуальные фантазии мучили меня уже с десяти лет. Только позднее я отметил их странность: мне нравились мальчики. В двенадцать мы впервые мастурбировали вместе с другом и он, шутя, начал пристраиваться ко мне сзади. Я начал ему подыгрывать. И как все произошло, не понял ни он ни я. Но он меня трахнул. Мы лежали, растерянно глядя друг на друга. Он впервые осознал, что я могу выступать в неожиданной роли. А я впервые пережил все то, о чем мечтал уже два года. Мы были близки вплоть до моего осуждения, хотя в последнее время начали заметно остывать друг к другу.

     Он-то меня и спровоцировал на эту глупость с кражей. Я долго отказывался, но он убедил меня, что хозяева – барыги, обворовавшие других, и взять у них деньги и истратить на аппаратуру для школьного ансамбля – дело святое и, главное, абсолютно безопасное, так как он все хорошо продумал.

     Нас вычислили в один момент. Забрали в следственный изолятор, где мы так вчетвером и сидели. Началась новая жизнь, со своей странной романтикой. И если бы не горе родителей, то во всем случившемся можно было найти и своеобразную привлекательность.

     Обитатели камеры нас не трогали. Во-первых, нас было четверо, а, во-вторых, среди вожаков случайно оказался мужик из моего двора, хорошо знавший моих родителей. Он то нас и оберегал, хотя много рассказывал о том, что нам предстоит пережить в колонии.

     Но даже то, что нас окружало, волновало меня до умопомрачения. Мастурбировать при всех, даже днем, не считалось зазорным, лишь бы выполнялись принятые здесь правила гигиены. На это почти не обращали внимания, так как время от времени занимались этим почти все. Я же каждый раз не отрывал взгляда, переживая все фазы процесса, а иногда и кончая вместе с онанистом, хотя и не прикасался к себе руками. Но особенно мое воображение будоражила камерная “девка”. Это был парень лет семнадцати, сидевший здесь уже полгода, вполне освоившийся со своей ролью и участью. Почти каждый день (а иногда и не один раз) его отводил кто-нибудь из “генералитета” камеры за зановесочку, отгораживающую угол камеры, откуда долго слышались пыхтение, постанывание, шлепанье тела о тело, причмокивание, какое-то хлюпанье и прочие заводившие всю камеру звуки. Мы, все четверо, вытянув шеи, ловили каждый шорох, дополняя картину буйной фантазией, но только я один жаждал оказаться на месте “девки”, каждый раз примеряя его нового клиента на себя. В этом я ни за что не признался бы никому, тем более своим подельникам, но картины того, как мною грубо, без ласк и прелюдий, овладевает потный мужик с большим немытым жадным членом, не давали мне спать. Это стало наваждением, и думая о предстоящей жизни в колонии, я не раз представлял свою роль там именно такой.

     5. Виктор

     Не знаю, чем он меня зацепил. То ли своей беззащитностью и неприспособленностью. То ли тем, что не стал, как другие “девки”, красить губы и вилять задом, кокетничать направо и налево, ища клиентов. То ли тем, что никогда не брал платы за свои невольные услуги. Да и не услуги это были, а испуганное подчинение обстоятельствам. И еще, он никогда не плакал, хотя видно было, как ему тяжело. Хотя нет. Один раз все же было.

     Каждый вечер к нему заявлялись обитатели не только своего но и других отрядов, и требовали ласки. Ритуал был до примитивности прост: вначале, стоя на коленях, он должен был ртом “заводить” клиентов, а потом ложился на живот, и дело завершалось страстной агонией на его спине. Иногда в очереди стояло по два, а то и по три человека, горячо участвующие в процессе советами и репликами. Часто, не выдержав и начав мастурбировать, они не дожидались своего часа и опорожнялись прямо на “сероглазого” и его партнера под улюлюканье остальных.

     Однажды пришли двое его подельников по краже. Он пятился от них, впервые отказывался, называл по именам, умолял уйти. Но тех понесло. Они кому-то что-то хотели доказать, и унять их было нельзя. Они сначала уговаривали его, затем один из них ударил его в живот. Он согнулся, хватая воздух ртом. Его скрутили и один из подельников тут же вогнал ему в рот свое орудие. “Сероглазый” вырывался, мотал головой, крепко сжимал зубы. И тогда его стали бить. Жестоко, по-взрослому. С точки зрения “понятий”, они были правы, и на их стороне был весь отряд. “Сероглазый” без сил упал. Его положили на спину, загнули к голове ноги и по очереди жестко и незатейливо оттрахали.

     Он провалялся на полу целый час. Беззвучно плакал, трясясь и всхлипывая, закрыв лицо руками. Он мешал спать, и ему посоветовали заткнуться. Он встал, качаясь, вышел на улицу, и, прислонившись спиной к наружной стене, простоял полночи, глядя на звезды безжизненными глазами.

     6. Саша

     Перед отправкой в колонию я взял с друга клятву, что никогда, ни при каких обстоятельствах он не откроет остальным, особенно нашим друзьям, наши с ним прежние отношения и мою роль в них. Для всех мы должны оставаться натуралами, и если что-нибудь с нами в колонии и произойдет, то это будет следствием обстоятельств, а не пристрастий.

     Я ждал первой ночи в спальне отряда как невеста. Я столько раз переживал ее в своих фантазиях, что то, что на самом деле произошло, меня даже не удивило и, тем более, не шокировало.

     Одеяло, накинутое на мою голову, скрыло нападавших и не должно было дать возможность позвать на помощь. Меня сорвали с койки и швырнули на пол. Последовало несколько “расслабляющих” ударов по печени, голове, спине. Я вяло отбивался, почти не сопротивлялся, громко стонал. Меня били, пока я продолжал сопротивляться. Потом замотали одеяло на голове – так, не сильно, чтобы мог дышать, но не мог кричать, перевернули на живот, содрали штаны, поставили в “позу”. Первый же, кто в меня вошел, намного превосходил моего друга в размерах. Было больно, но я ждал этой боли, желал ее, это было составляющим обстановки, которую я столько раз прокручивал в своих фантазиях. И я отдался легко, с желанием, со всей накопившейся страстью, симулируя отчаяние и истерику. Потом был второй, третий. Каждый оставлял во мне свой сладостный след. Это был восторг, вызванный полным совпадением мечты с действительностью.

     Началась новая жизнь. Меня трахали все, кому не лень. Мною помыкали, постоянно давали понять, какая я мразь. Я чувствовал себя последней шлюхой, половой тряпкой, плевательницей, мимо которой никто не проходил мимо. И я купался в этой смердящей клоаке. Это был такой восторг, что у меня и в мыслях не было брать за услуги положенную в таких случаях плату.

     Один случай меня сильно расстроил. Заявился мой друг с приятелем, участвовавшим в нашей совместной краже. Друг нагло потребовал тех же услуг, которые я оказывал другим. Мне он был не интересен. Но он настаивал. В качестве аргументов вспомнил, вопреки договоренностям, наши прежние с ним отношения и мою в них роль. Я резко отказал, и тогда его приятель, который был ошарашен услышанным, ударил меня в живот. Потом меня сгребли и примитивно изнасиловали. Было страшно обидно, но главным было то, что в курсе всех дел оказался приятель, и теперь огласка дома о моей сексуальной ориентации была обеспечена. Это совсем не входило в мои планы, и я был в сильном шоке.

     7. Виктор

     Я обнаружил его, завершая обход территории. Он стоял у стены корпуса, уставившись отсутствующим взором в звездное небо. За нарушение распорядка ему грозил карцер, но меня остановил его полностью отрешенный, безразличный к внешнему миру вид. И я, вопреки своим правилам, забрал его с собой в дежурку. Я знал, что это не вызовет подозрений. Дело в том, что с бабами в колонии было худо, и охрана использовала “девок”, которых беззастенчиво забирала из отрядов на ночь дежурства. Я этого себе не позволял, брезговал, обходился привычным “рукоблудием”, за что остальные прозвали меня “чистюлей”.

     На “сероглазого” страшно было смотреть. Даже не потому, что он был сильно избит и грязен. У него были глаза самоубийцы. Он знал, зачем его привели, но ему было все до лампочки. В этом мире уже ничто не могло его тронуть.

     Я сунул ему в руку кружку горячего чая. Отломил кусок хлеба. Он отреагировал только тогда, когда чай обжег ему руку. С изумлением уставился на кружку, потом – на меня.

     – Ешь! – Я пододвинул хлеб к нему поближе. Он покорно взял его в руку и уставился пустыми глазами в стол.

     – Да, что с тобой! Очнись! – Я тряхнул его за плечо. Он медленно сфокусировал на мне свой взгляд. И я поразился, сколько горя смогли вобрать в себя эти серые мальчишеские глаза.

     Его губы задрожали, он упал головой на руку и долго навзрыд рыдал, трясясь худой мальчишеской спиной. Я знал, что прерывать сейчас его нельзя. Ему нужно было выплакаться. И я терпеливо ждал, когда он хоть немного отойдет.

     Он по детски всхлипывал еще полчаса между жадными глотками сладкого чая.

     – Еще хочешь? – Я кивнул на кружку. Он чуть слышно, одними губами ответил: – ДА!

     Он пил, а я молча на него глядел и поражался тому, как мог этот ангелочек здесь очутиться!

     – Ты где учился?

     – В музыкальном училище. – Он шмыгнул носом. – По классу фортепьяно.

     – Да, как же тебя угораздило так вляпаться? – Он пожал плечами и опять уставился в стол.

     – Очень тяжело здесь?

     Его губы скривились, казалось, он опять расплачется. Но, на сей раз, сдержался:

     – Хоть в петлю!

     Горячая волна жалости к этому беззащитному несчастному существу затопила меня.

     – Значит, так! Передашь старосте, что я тебя закрепляю за собой! Что б больше никто тебя не трогал. Узнаю, что это не исполняется, сгною его в карцере. Будешь приходить сюда в мои дежурства. И помойся ради бога.

     Он благодарно кивнул, и его глаза впервые засветились надеждой. Что-то для него забрезжило. Он привстал.

     – Так я пойду? – Я кивнул. Он повернулся и быстро вышел.

     8. Саша

     Надо признаться, что шок от действий моего друга был не слабеньким. Все станет явным не только для моих друзей и приятелей, но почти наверняка и для родителей. Им не хватало еще и этого удара. Нужно было серьезно обдумать, как быть. Я вышел наружу и простоял часа два в поисках решения. Там я и был обнаружен охранником, кажется, тем же, какой запомнился мне в день появления в колонии. Я был здорово растерян, так как грозило суровое наказание, но он сжалился надо мной и отвел к себе в дежурку.

     Парень был, что надо: высокий, сильный, стройный, с простым открытым лицом и добрыми глазами. Он меня накормил, что-то спрашивал, но я настолько был поглощен своей проблемой, что, кажется, отвечал невпопад. Парень был странным для этих мест, непривычно чистым и человечным. Я вспомнил, что не разу не замечал с его стороны какой-либо грубости или попытки несправедливого наказания. Однако с чего это он так добр ко мне? Не иначе, как положил на меня глаз? А что? Было бы неплохо! Экземплярчик-то славный! Эти, из отряда, уже начали надоедать. Как-то не вязался его интерес ко мне с его обликом. Таким подавай только девушек! Да еще и целок! Да, нет! Вот и сам предложил, чтобы я был только с ним. Неплохо будет, если все получится. Нет, на самом деле, стоит попробовать.

     9. Виктор

     Угроза на старосту подействовала, и “сероглазый” стал оживать на глазах. Через два дня он явился в дежурку совсем другим человеком: синяки и ссадины зажили, он смотрелся гораздо аккуратнее. Он быстро перекусил и выжидательно уставился на меня.

     – Я пойду пройдусь по территории. Отсюда не выходить. Ложись на топчан и спи. – Он покорно кивнул.

     Меня не было часа два. Когда я вошел, он мирно сопел на топчане у стены. А мне куда? Тоже нужно ведь поспать! Но не сгонять же его. Пришлось лечь рядом, притиснув его к стене. Он заворочался, повернулся, не открывая глаз, ко мне, закинул на меня ногу и опять провалился в глубокий сон.

     Утром я еле растолкал его к началу проверки. Он долго таращился, не понимая, где он и как тут оказался. Наконец, сообразив, виновато глянул на меня. Ведь он так и не исполнил того, за чем его звали.

     В следующее дежурство после обхода я застал его бодрствующим. Он сидел на топчане, косил на меня глазами и покорно ждал сигнала к началу процедуры. Я разделся.

     – Ложись к стене!

     – Мне тоже раздеться? – Он с готовностью схватился за свое нижнее белье.

     – Как хочешь! – Он вылупил глаза, и, не раздеваясь, лег.

     Я силой повернул его лицом к стене. Его напряженные ягодицы уперлись в низ моего живота, тельце застыло в ожидании ласк, готовое откликнуться на них с благодарной покорностью. Я обнял его за плечо и прижал к себе. Было тепло и уютно. Он не расслаблялся и весь был, как натянутая струна.

     Уснул я очень быстро. Утром он глядел на меня непонимающим взором и был явно растерян.

     – Мне еще приходить? – Он со страхом ждал, что на этом все и кончится, что чем-то он не угодил и опять вернутся ужас и унижения.

     – Да, как всегда, в мое дежурство! – Он опять уставился на меня, и в его глазах роились вопросы, но он сдержался и молча вышел.

     10. Саша

     Староста отряда воспринял просьбу охранника, как должное. Оглядев меня с ног до головы, процедил: – А ты шустряк, однако! Он отдал остальным необходимые распоряжения, и меня оставили в покое.