шлюхи Екатеринбурга

Приключения Уткина в больнице

     ЭПИЗОД 1. ПРИЁМНЫЙ ПОКОЙ.

     

     “Красавица, хочешь конфетку?” – слащавая тётка совала мне прямо в нос рубинового петушка на палочке, завёрнутого в хрустящий целлофан. – ” Какая у вас внучка хорошенькая! Это свои такие кудряшки, или вы их завиваете?”

     Переполненный автобус медленно полз в гору. В июле у нас на Кавказе холодно не бывает, а сегодня и подавно – асфальт просто плавился. Поэтому хотелось газировки, кваса, мороженого, в заснеженные горы, на тенистую лесную полянку, наконец; только уж никак не липкого приторного петушка! Но я знал по опыту, что такая не отвяжется, поэтому сказал “Спасибо!” и взял угощение. Неужели не видно, что я мальчишка? Правда, к своим семи годам я уже привык к подобным недоразумениям и даже особо не обижался. Дело в том, что у меня была смазливая мордашка, большие карие глаза с длинными ресницами и вьющиеся от природы тёмно-каштановые волосы.

     Бабушка меня никогда не стригла – мои кудряшки напоминали ей её любимую дочь – мою маму. В парикмахерскую меня обычно водил отец, но он приезжал лишь один раз в год – в отпуск. Волосы в то время у меня росли удивительно быстро и густо, так что можете себе представить, во что превращалась моя голова через год после стрижки. Мне-то казалось, что я похож на маленького Володю Ульянова с октябрятской звёздочки (все ли ещё помнят, что это такое?) Но в те уже далёкие шестидесятые годы и мужчины и мальчишки стриглись коротко, и многие знакомые дразнили меня Светочкой. Ну и почему? Светочка же должна быть светлой, блондинкой значит, а я-то совсем наоборот!

     Мои родители ещё до того, как я родился, уехали на Север – отец говорил “за запахом тайги”, а злющая Фёдоровна, наша соседка, ворчала, что “за длинным рублём” (да врёт она всё – деньги папа привозил всегда самые обычные, сам сравнивал – никакие и не длинные) . Меня в полугодовалом возрасте “подкинули” бабушке, с тех пор я у неё и жил. По дороге с Севера меня сильно простудили, и привезли уже с воспалением лёгких. Несмотря на лечебный кавказский климат, болел я тяжело и долго, но не успел толком выздороветь, как начались бесконечные ангины. Моё детство прошло в страданиях и медицинских процедурах, почти всегда было мучительно больно глотать, периодически меня лихорадило, а к семи годам температура вообще перестала опускаться ниже 38.

     В конце концов бабушке удалось записать меня на консультацию к знаменитому в наших краях профессору, и тот сказал, что “Поскольку окончания воспалительного процесса в обозримом будущем не предвидится, то операцию оттягивать больше нельзя, и миндалины следует немедленно удалить”. (Миндалины – это гланды, зачем только люди разные названия придумывают для одних и тех же вещей?) Тем более, что в ноябре мне будет уже восемь лет, и надо идти в школу, куда же дальше-то тянуть? Ребята из нашего двора лишь на какой-то месяц-полтора постарше меня уже давно учились в школе, а ведь многие из них были и ниже, и легче, и даже слабее, чем я!

     Очередь в больницу подошла в середине июля, в самое пекло. И вот в назначенный день мы с бабушкой подъезжали к комплексу больничных зданий. Больница располагалась почти за городом, на склоне горы и примыкала к лесному массиву. Мы подошли к низенькому зданию, на котором я успел прочитать облезшую вывеску “Приёмный покой” (вот чего-чего, а уж покоя там точно не было, суета стояла страшная) и сунулись-было прямо в широко открытую дверь, но оказалось, что это мужское отделение, а женщины и дети – направо. Я-то, конечно, мужчина, но в этот раз в женско-детском отделении мне показалось куда более “в своей тарелке” – уж очень незнакомыми были и запахи, и вся обстановка у мужчин.

     Больница считалась центральной, людей было много, и все какие-то грустные и растерянные. Истошно кричал грудной младенец, ему вторила противным голосом уже довольно большая девчонка: “Мамуля, жарко – пойдём домой, ну пойдём!”. Хорошо, хоть мух было мало – не люблю я их, уж лучше пусть комар укусит, чем терпеть противное мушиное жужжание и отваратительное ползание по потному телу! .

     Не считая частых визитов в поликлинику, это был мой первый большой “выход в люди”. С тех пор, как меня привезли родители, я не провёл ни одной ночи вне бабушкиного дома. Когда я узнал о том, что меня положат в больницу, то конечно-же разволновался – даже, простите, какать больше не мог – это была моя стандартная реакция на что-то необычное. Ведь предстояло довольно большое приключение, страшноватое и манящее одновременно.

     Изрядно намаявшись в очереди, в конце концов мы с бабушкой зашли в кабинет, где приветливая медсестра быстро заполнила какие-то бумажки, и отвела нас в довольно просторную комнату, посередине которой стояли аж три ванны, отгороженные друг от друга клеёнчатыми занавесками. Вдоль стены стояла длинная широкая лавка, на ней с краю сидела неодетая седая бабулька, а женщина помоложе вытирала её полотенцем. Толстая злая тётка в грязноватом белом халате, мывшая одну из ванн, повернулась к нам и сказала: “Мамаша, раздевайте ребёнка!” Бабушка обиделась: “Какая же я мамаша, я бабушка!”, а я подумал: “Какой же я ребёнок? Наташка всего на два месяца старше меня, а уже первый класс окончила!” Тётка ответила: “Тем лучше – вот, в среднюю и сажайте!” Бабушка всё ещё пробовала возразить: “А может, не надо его сейчас купать? Вы посмотрите, какой он у меня чистенький! А у вас тут сквозняки! Простудите ещё дитё – больница, тоже мне!” Тётка сурово посмотрела на бабушку: “Сами простудим, сами и вылечим! Порядок, гражданка, для всех один! Трусишки тоже сымайте – прыгай сюда, малец! Которы вещи в палату – вот сюды, на стол вылаживайте, а я проверять буду! И швыдчей, швыдчей – народу дуже багато!”

     Бабушка стушевалась, стала ставить на стол какие-то баночки, пакетики, положила мою любимую книжку с картинками “Приключения Чиполлино” и ещё что-то, что тётка с возмущением вернула ей назад: “Гражданочка, вот же список разрешённый на стене, куда же вы ЭТО суёте!” Тётка почти вытолкала смахнувшую слезу бабушку за дверь, и я остался сидеть в ванне один, голый и беззащитный.

     От нечего делать я стал смотреть на торопливо раздевавшуюся на лавке молодую плотную женщину – таких у нас называли молодухами. Она была уже без лифчика и её большие сиськи при движениях красиво колыхались и стукались одна о другую. Когда молодуха сняла и трусы, я с удивлением увидел внизу её живота большой пучок торчащих во все стороны волос. Как-то так сложилось моё детство, что голых людей я почти не видел. Поскольку я всё время болел, то и в садик никогда не ходил и на море не ездил. Водоёмов в нашем кавказском городе почти не было, городской пруд каждый год закрывали из-за попадающей в него заразы, так что на пляже мне бывать почти не доводилось. Родителей я вообще никогда не видел голыми, бабушку несколько раз заставал моющейся в оцинкованном корыте, но в памяти осталась лишь её обвисшая грудь, которую она сразу же старалась прикрыть от меня руками, да круглая белая попа. Самое интересное, что различия полов меня до того времени совершенно не интересовали – возможно, опять же из-за болезни? Поэтому большинство из вас вряд-ли даже могут себе представить, каким откровением для меня явился вид голой молодой женщины.

     Но ей было вовсе не до меня; покончив с раздеванием, она стала деловито складывать на стол вещи, которые разрешалось взять в палату. “Женщина, это шо-ж вы такое тащите, как в блокадный Ленинград!? Тута же кормят, и диеты разные есть – а вот варёную колбасу нельзя, молоко нельзя – вы список читайте! А это што за свёрток?” “Да это белья немножко!” “Женщина, вы русский язык понимаете? Ни трусов ни лифчиков у нас не положено! Из своего – только носовые платки, ну и зимой кофточки!” “Ну хоть одни трусики!” “Короче – или подчиняйся, или выметайся, сил уже нет вас всех воспитывать, вот у меня уже ребёнок в ванне прокис! Вставай, красотуля!” Она быстро вымыла меня мочалкой. “А теперь письку сам мой и ныряй, смывай мыло! А вас, женщина, провожает кто?” “Да муж!” “Вот всё лишнее в сумку сваливайте, я ему вынесу! А сама – марш в воду! И без меня из ванны не вылазить, чтоб я тебя видела в воде! А то только отвернёшься, как она уже як-бы помылась, а сама и жопу не кунала! Дурят кругом, а на кой шут, спрашивается? Ведь себе же хуже!”

     Молодуха отдала тётке сумку и стала плескаться за занавеской. Я смыл мыло и встал; вернувшаяся тётка ловко выдернула меня из ванны и завернула в полотенце: “Посиди пока, красотуля, за тобой сейчас придут! Следующие, заходите!” Вошла молодая женщина в коротком лёгком платье с девочкой моих лет, поставила её с ногами на скамейку и сняла с неё сарафанчик и трусики. Девчонка повернулась ко мне и её пухленький животик оказался прямо на уровне моих глаз: “Скажи, а вода холодная?” Я машинально ответил: “Да нет, почти горячая!”, – а сам ошарашенно на неё уставился. Где же у неё писюн? Сначала я думал, что он просто как-то зажался между ляжками, но тут девчонка присела враскоряку, и мне стало видно всё, что у неё между ногами, от живота до попки. Она затараторила: “Вот жалко, такая жара, я люблю холодную, только мне мама не разрешает в холодной, потому что у меня аденоиды, а завтра мне их будут удалять! А у тебя что – гланды, наверное?! Скажи, только честно – у тебя свои кудряшки, или тебе завивают?” Она стала щупать мои волосы, а я всё ещё не мог оторвать взгляд от её промежности – никакого писюна не было! И яичек тоже! Как будто их кто-то отрезал – да нет, не похоже; уж больно у неё всё аккуратненько и гладенько, никаких шрамов, только посередине – щелка. Уж не из неё ли девчонка писает? Тут из ванны стала вылезать купавшаяся молодуха, высоко задирая колени. Волосы внизу живота намокли и слиплись, так что я хорошо рассмотрел, что и у неё между ног под никакого писюна не было, только розовая щель. Вот чудеса!

Пескоструйная обработка в Тюмени Пескоструйная обработка в Тюмени Квартирные переезды Уфа