шлюхи Екатеринбурга

Одесса

     Вы будет смеяться, но я родился Одессе. Я молчу за все остальное, но меня часто спрашивают: "Ты еврей?" "Нет, – отвечаю я с грустью, – к сожалению нет. Я странная смесь поляка, немца, украинца и русского. Но я родился в Одессе, вам это не подойдет?"

     Я родился на 16-й станции фонтана, где море до сих пор относительно чистое. (Только не спрашивайте относительно чего, – я боюсь вам не понравится то, что вы услышите в ответ) И там я узнал, что такое настоящий одессит. "Как Жванецкий?" – скажете вы и таки будете неправы. Мишанька, конечно, родился в Одессе, но он свалил оттуда, потому что его плохо кормили. Где вы видели сытого одессита? Мне даже как-то смешно на вас.

     Нет, мы с дядей Мишей рванули туда, где об нас заботятся, где больше красной рибы и меньше улыбок. И если мне говорят, что я одессит, я честно отвечаю: "Вы не так меня поняли. Я просто там родился. Но это ведь тоже чего-нибудь стоит…"

     Как и всякого ненормального, меня всегда с неудержимой силой тянуло в те места, откуда я родом. И однажды я таки поехал, бросив жену (я тогда еще был женат), дела, важные встречи и все, что заставляло откладывать мою поездку еще на месяц. Я сел в первый попавшийся поезд, плюнул на скользкий от дождя московский перрон и поехал.

     – Домой? – спросила меня проводница.

     – Домой, – легко согласился я.

     И вспомнил анекдот:

     "На одесском вокзале толстая тетка с чемоданами высовывается в дверь прибывшего поезда и кричит:

     "Носильник!!! Потаскун!!! Иди сюда, будешь иметь меня первой!""

     "Правда, это вам анекдот, а в Одессе это жизнь.

     Чуть ли не впервые в жизни я ехал в СВ. Вы не ездили в СВ? Тогда вы меня не понимаете. Немедленно прекратите читать. А, впрочем, читайте раз начали.

     Моей соседкой оказалась хриплая девушка, которая ругала Москву с ее билетными кассами в которых билеты только в общий и СВ, московские цены, приставучих бл#$%нов-кавказцев и меня. Девушку, как я потом узнал, звали Машей и ездила она в столицу сбывать орехи собранные у бабки в деревне под Раздельной. Теперь же Маша, уставшая ждать у касс хотя бы плацкарта, ехала в Одессу, потратив на билет половину собственных денег заработанных ценою недельного каторжного труда.

     – А ты приставать не будешь? – вдруг спросила она, слегка успокоившись.

     – Я не приставучий!

     – Смотри мне, без глупостев.

     Это "глупостев" сделало со мной что-то такое, что мне захотелось плакать и смеяться, я вдруг понял, что мне безумно нравиться еще минуту назад абсолютно неинтересная Маша, что я, пожалуй, к ней таки пристану и что я действительно еду домой.

     – Маша, а как ты посмотришь если я предложу тебе сходить в ресторан? – ляпнул я через некоторое время.

     – А как ты посмотришь, если я скажу, что у меня нету денег?

     – Очень положительно, я угощаю.

     – Идиёт! – констатировала Маша. – А в общем-то пойдем. Выйди в коридор я переоденусь. Не в джинсах же мне идти…

     – Да ладно тебе. Это ж не "Националь", – улыбнулся я.

     – Выйди, а то пойдешь один.

     И я вышел, я стоял и смотрел в окно, пока меня не тронули за плечо. Я обернулся и застыл на месте. Передо мной стояла эффектная блондинка в облегающем черном платье, успевшая где-то сделать прическу. Да с такой можно что в "Националь", что в "Максим":

     – Так мы идем куда-нибудь или это была неумная шутка? – спрашивает Маша.

     – Угадай с трех раз.

     И мы идем.

     Ну что сказать – я весь вечер лез из кожи вон, чтобы поддерживать имидж светского парня. Но она, она так изменилась за те пару минут, в которые переодевалась. Ее хриплый голос приобрел безумное очарование, черты – недоступность, жесты – величественность.

     Ночь. Мы в темном купе. Я держу Машу за руку и читаю ей стихи свои и чужие вперемежку. Мне безумно хочется поцеловать ее тонкие пальцы, но я не смею. Я вообще несмелый от природы. А тут рядом что-то неземное…

     – Ты и вправду не приставучий, – говорт Маша.

     – К сожалению, – вздыхаю я.

     – А я вот, кажется, приставучая, – сообщает она.

     Меня бьет мелкая дрожь. Я не понимаю, что со мной происходит.

     – Ты дрожишь, – говорит она и я вижу в бликах света, падающего из окна ее улыбку.

     – Глупо, правда?

     – Хочешь я тебя обниму и ты согреешься, – говорит она так естественно, что в этих словах не слышится ни капли фальши и пошлости.

     – Очень, – произношу я одними губами. Так что меня совсем не слышно, но она слышит, или не слышит, но все равно обнимает меня и все погружается в розовый туман, в нереальное пространство без времени. Где есть только она, только ее губы, руки, кожа… Я перестаю существовать, я умираю сладкой смертью всякий раз, когда касаюсь ее.

     Приходит утро. И опять передо мной Маша в своих слегка мешковатых джинсах.

     – Приехали уже, минут пять осталось… Прощаться пора…

     – Подожди… Какое прощаться… Как прощаться?..

     – Да, – говорит она, словно не слыша, – ты на перрон не выходи сразу, пожалуйста. Меня муж будет встречать.

     И поезд остановился. Я сидел и смотрел на закрытую дверь. Я пытался убедить себя, что все произошедшее только сон. Я очень старался убедить себя в этом.

     Но так и не смог.