Как это бывает у ученых. Часть 1

     Этот случай произошел в апреле уже далекого 1987 года в старой профессорской квартире на Садовом кольце. Однако рассказать о нем без довольно объемного предисловия не получится.

     Той весной моя тогдашняя жена — тридцатичетырехлетняя Анька — испытывала особенно сильное обострение. Ее лесбийские фантазии били через край:

     — Вот бы ухватить за сиськи вон ту деваху, или вон, ту, — причитала она на прогулке.

     — Интересно, а вот у той пассажирки грудь обвислая или не очень? — хватала она меня за рукав в поезде метро.

     Я недоумевал: вот я — мужчина — и то не раздеваю взглядом всех встречных девок. Что делать?

     — Может, тебе седуксенчику попить? Теннисом заняться?

     Успокаивающие разговоры успеха не имели: Секс у нас с ней всегда был гармоничным и полноценным, но тут и он не спасал. Поскольку у Аньки «в анамнезе» был всего лишь один полу-доказанный лесбийский акт (с портнихой во время примерки платьица задолго до нашего знакомства) и множество доказанных гетеросексуальных приключений, все происходящее представлялось демонстративным эпатажем, но от этого легче не становилось.

     События развивались по восходящей:

     — Уже два года, как я не держалась за девичью грудь, — вдруг брякнула за завтраком эта образованная и перспективная университетская социологиня.

     -???

     — Ну. . ты помнишь Анаит Хачатрян, стоматолога, к которой я тебя устроила зубы лечить в позапрошлом году? Тебе еще так понравилась ее работа. Мы потом с ней ходили в сауну, и я упросила ее дать себя погладить. Ну, невозможно было не оприходовать такие «баллоны».

     Вот тебе раз! Анаит — молодая пышногрудая стоматолог — действительно оказалась виртуозом, она надолго освободила меня от проблем с зубами. Тогда было не очень принято давать государственному врачу деньги напрямую, и я долго бегал по Москве в поисках хорошего подарка, купил сумочку и, смущаясь, вручил ей. Анаит смутилась тоже. А, оказывается, настоящее «спасибо» состояло в другом: жена благодарного пациента просто прищемила ей сиськи в полумраке подпольной сауны.

     После этой новости мое терпение лопнуло. Не подумайте, что я бросился разводиться. Мы с Анькой хоть и уживались с трудом, но дорожили друг другом. Анька была очень красива. Что-то среднее между Изабель Аджани и молодой Марией Шнайдер. Статная, с великолепной фигурой и гривой черных вьющихся волос, всегда изумительно одетая (редкость по тем временам) . На улице, встречные мужики выворачивали шеи ей вслед. Я был ей благодарен за предельную откровенность, с которой она рассказывала о своих предыдущих приключениях. Возможно — это лучшее средство от мужской ревности. Такой же откровенности я требовал от всех моих последующих женщин, но — увы, безуспешно. Ласковой она никогда не была, но могла быть очень преданной и самоотверженной. Когда я восстанавливался после некоторой операции, она всюду ходила со мной за ручку, и однажды, при посадке в троллейбус ворвалась в салон с криком:

     — Я сопровождаю инвалида!!!! — и принялась сгонять пассажиров с переднего сиденья, чтобы я мог сесть (вот стыдоба-то была) . Если разводиться с ней, то скорее уж из-за ее тяжелого истероидного характера, вспышек гнева и общей неадекватности.

     В общем, было очевидно: близкому человеку плохо, а как помочь?

     Всем этим сумбуром я поделился с Еленой, моей коллегой по лаборатории одного из оборонных московских НИИ, за традиционным полуденным чаем. В тот раз нас было двое, поэтому нашей беседе ничто не мешало. Помню, Елена задала несколько уточняющих вопросов, задумалась на несколько минут, посочувствовала и перевела разговор на другую тему. Попили чай и разошлись по своим делам.

     Однако на следующий день история получила продолжения. Улучив момент, когда в лаборатории опять нас было только двое, она без предисловий заявила:

     — Хорошо, пусть твоя женушка взглянет на мою грудь — но только взглянет.

     Потом, хитро усмехнувшись, добавила:

     — А за это ты включишь меня в соавторы своей новой статьи по сдвиговой релаксации в бингамовских жидкостях.

     Я на пару минут потерял дар речи. Насчет соавторства все было понятно. Елена часто жаловалась, что мы — ее коллеги — используем ее как ЭВМ-рабыню, подбрасывая ей разрозненные задачки для вычислений. При этом для собственного творчества времени и сил у нее не оставалось. Удивительным было другое. За тринадцать лет знакомства я никогда не имел возможности усомниться в ее высоконравственных принципах. Елену нельзя было назвать красавицей, но общительный и позитивный нрав, проницательный ум, хрупкая складная фигурка делали ее чрезвычайно желанной для коллег мужского пола. Однако все попытки того или иного ухажера подкатиться к ней оканчивались сокрушительной и позорной неудачей.

     Елена была старше меня на пять лет. Когда я переступил порог НИИ в статусе молодого специалиста, она была уже замужней дамой и мамой годовалого мальчика. У нас сразу установились нежная дружба и почти полная откровенность — но и только. Она поддерживала меня в пору, когда умерла моя первая жена, и я на какое-то время (пока не подключились бабушки) сделался отцом-одиночкой. Я помогал, как мог, когда она разводилась с мужем и разменивала квартиру. Если бы она намекнула, что готова к более тесным отношениям, я, наверное, не стал бы терять ни секунды. Но — нет, Елена была в вопросах нравственности тверже скалы. Однажды, совместно рассматривая какой-то свежераспечатанный график, мы случайно соприкоснулись бедрами. В ту же секунду я почувствовал мощный толчок обеими Ленкиными ладошками и отлетел к стенке. Я даже не обиделся. Отметил про себя, что принцип «не дам» возведен у нее в статус рефлекса, и (как мне тогда казалось) навсегда закрыл эту тему.

     Однажды, правда, мне случайно довелось увидеть мою недотрогу без одежды. Было это в 1976-м. Большой отряд наших сотрудников прикомандировали на три месяца к одному из причерноморских НПО. Душ в этой организации был исключительно мужской, для работяг, без кабинок, с общей обшарпанной дверью. По негласной договоренности, наши женщины иногда им пользовались по вечерам. Работяги деликатно старались покинуть душ до 7 вечера, однако, простую задвижку на общей двери установить не догадывались. В эту дверь я и ввалился поздним вечером после авральной работы, в полной уверенности, что уж в это время там никого нет. В душе обнаружилась Елена, голая, вся в пене. Она не закричала, не стала прикрываться, лишь с каким-то странным смешком стукнула меня мыльной мочалкой по носу и, ухватив мокрыми руками за плечи, развернула лицом к двери. Пробормотав извинения, я удалился, а наутро послал нашего шофера купить задвижку для двери. Увиденное накануне в рабочем душе стояло перед глазами. Тело ее блестело и даже, кажется, светилось. Сквозь пену виднелись 2- го или даже 3-го размера груди абсолютно совершенной шаровидной формы с задорными розовыми сосочками. Сегодня это — силиконовый стандарт, а тогда это был дар божий. Словно фотоаппарат, я запечатлел в памяти ее бедра, мокрые волосики в низу живота, ровные ножки, маленькие ступни. Правда, я был в том возрасте, когда хочется ощупывать и ласкать формы, а не просто восхищаться их красотой, поэтому уже через пару дней успокоился и вернулся к полноценной научной деятельности. Не забудем также, что эти формы принадлежали самой неприступной работнице оборонного комплекса страны. Елена один раз, через пару лет, со смехом вспоминала этот эпизод.

     И вот — апрель 1987 года. Я стараюсь не думать о том, почему моя милая коллега взялась за эту миссию. Мы с Еленой вполне серьезно, будучи в здравом уме, обсуждаем, как бы это половчее продемонстрировать ее прелести и-таки угомонить Аньку. Все должно быть естественно, потому что Анька — очень смышленая. Придумали так, что Елена придет к нам домой работать над статьей, что было бы правдой, и там, за чаем, под действием как бы нехитрого шантажа с моей стороны, останется «топлесс» , что будет инсценировкой. Вдруг мне пришло в голову, что при таком сценарии не только Анька, но и я тоже становлюсь наблюдателем. Елена, вздохнув, согласилась:

     — Ну, что уж теперь делать. Назвался груздем, полезай…

     

     ***

     

     Вот после этого вступления переходим непосредственно к рассказу. В ближайшую же субботу я сообщил Аньке, что к нам вот-вот придет Елена по важному производственному вопросу.

     — Бингамовскими жидкостями будете заниматься? — спросила ничего не подозревающая жена. Надо отдать ей должное: несмотря на филологическое образование, она старалась быть в курсе моих занятий, и память у нее даже на незнакомые термины была отличная.

     Я утвердительно кивнул, и она отправилась покупать пирожные к чаю. Она много слышала о Елене, но видела ее лишь один или два раза.

     А после этого апрельского дня они не уже никогда не встретились…

     Вскоре пришла Елена, благоухающая каким-то чудесным цветочным парфюмом. Под легким плащом обнаружилась белоснежная кружевная блузка на пуговках, под которым угадывался кружевной же беленький бюстгальтер. Дополняла ансамбль серая строгая юбка до колен. Анька была одета в очень красивый японский длинный шелковый халат с пояском. Этот халат был хоть и домашний, но вполне годился для неформального чаепития. Во что был одет я, не смогу вспомнить при всем желании. Да и кто сможет вспомнить свой наряд в день, который разделил его жизнь на «до» и «после». Приветствуя Елену, Анька из всех сил пыталась смотреть ей в лицо и только в лицо, но — нет — взгляд предательски сканировал блузку.