Проститутки Екатеринбурга

Игра Джеральда

     Дрожь пробежала по шее Джесси. Том, который смотрел на нее, вместо того чтобы уставиться в свою коробку, заметил это.

     – Сорванец! Все в порядке?

     – Да, но… но ведь это немного жутковато, не правда ли, папа?

     – Да, – ответил он. Джесси посмотрела на отца и успокоилась, увидев, что он ее понимает. Он выглядел почти таким же испуганным, как и она, но это только добавляло ему мальчишеской привлекательности. Мысль о том, что они могли испугаться совершенно разных вещей, даже не пришла ей в голову. – Хочешь сесть ко мне на колени, Джесси?

     – Можно?

     – Конечно!

     Джесси опустилась ему на колени, все еще держа в руках коробку с отражателем. Она поерзала, усаживаясь поудобнее, вдыхая приятный слабый запах его пота, разогретой солнцем кожи и еле уловимый аромат лосьона после бритья. “Кажется, он называется “Красное дерево”, – подумала Джесси. Подол ее платья поднялся так высоко, что обнажил ноги (трудно было что-то с этим поделать в таком коротком платьице), и Джесси вряд ли заметила, когда отец положил руку ей на ногу. К конце концов, это был ее отец – папа – а не Дуан Корсон или Ричи Эшлок, мальчик, над которым она и ее подружки подсмеивались в школе.

     Минуты тянулись медленно. Джесси все еще ерзала, стараясь устроиться поудобнее – его колени, казалось, состояли сегодня из углов – за этим занятием она провела две или три минуты.. Наверное, даже дольше, потому что порыв ветра, налетевший на террасу и растормошивший ее, был удивительно холодным, касаясь его потных рук, да и весь день как-то изменился; цвета, бывшие такими яркими, когда она откинулась на его плечо и закрыла глаза, теперь побледнели, да и сам свет несколько поблек. Как будто она смотрела на мир через пергаментную бумагу. Она посмотрела в свою коробку с отражателем и была удивлена – почти поражена – теперь там была только половина солнца. Джесси взглянула на часы: было девять минут шестого.

     – Это случилось, папа! Солнце гаснет!

     – Да, – согласился он. У него был такой странный голос

     – осторожный и задумчивый, какой-то смазанный и низкий.

     – Все по расписанию.

     Джесси, как в тумане, отметила, что его рука скользнула выше – довольно-таки намного выше – по ноге, пока она устраивалась поудобнее.

     – Я уже могу посмотреть сквозь стекло, папа?

     – Еще нет,- ответил он, и его рука скользнула еще выше по ее бедру. Рука была теплой и нежной, но не неприятной. Джесси положила на нее свою руку, повернулась к нему и усмехнулась.

     – Это волнующе, правда?

     – Да. – ответил он тем же самым странным, размытым тоном. – Конечно, Сорванец. Даже намного более волнующе, чем я думал.

     Прошло еще какое-то время. В отражателе луна продолжала наплывать на солнце, после пяти двадцати пяти, а потом пяти тридцати. Почти все внимание Джесси теперь было сконцентрировано на уменьшающемся изображении в коробке с отражателем, но какая-то смутная часть ее осознавала, какие твердые сегодня у него колени. Что-то прижималось к ней снизу. Это не было неприятно, но давление было настойчивым. Джесси ощущала это, как ручку какого-то инструмента – отвертки или молотка.

     Джесси снова изогнулась, желая найти более удобное место на коленях отца, и Том сделал несколько свистящих вздохов сквозь зубы.

     – Папа? Я очень тяжелая? Я сделала тебе больно?

     – Нет, ты хорошая.

      Джесси взглянула на свои часики. Пять тридцать семь.

     Четыре минуты до полного затмения, может быть, немного

     больше, если часы спешат.

     – Я уже могу смотреть через стекло?

     – Еще нет, но уже скоро. Сорванец!

     Джесси слышала, как Дэбби Рейнольдс поет что-то типа:

     “Старый филин… ухает в глубине… Тэмми… Тэмми… Тэмми влюблена”.

     Потом неприятно завыли скрипки, и диск-жокей, за-менив пластинку, сказал, что в Ски Тауне (США) темнеет (так дикторы почти всегда называли Северный Конвей), но у них там такая сильная облачность, что невозможно наблюдать солнечное затмение. Ведущий сообщил также, что на улицах полно разочарованных людей в солнечных очках.

     – А мы не разочарованные люди, правда, папа?

     – Вовсе нет, – согласился он. – Мы самые счастливые люди во Вселенной.

     Джесси снова уставилась в коробку с отражателем, забыв обо всем на свете, кроме тоненького полумесяца, который она теперь могла наблюдать, даже не щуря глаза за стеклами солнечных очков. Темная серповидная тень с правой стороны, которая сигнализировала о начале затмения, теперь сменилась сияющим серпиком слева. Серпик был настолько ярким, что, казалось, он плавает на поверхности отражателя.

     – Посмотри на озеро, Джесси!

     Джесси взглянула, и ее глаза расширились от удивления за стеклами очков. Увлекшись наблюдением изменяющегося изображения в коробке, Джесси не замечала, что происходит вокруг нес. Пастельные краски поблекли, прекратившись в древние акварели. Несвоевременные сумерки, великолепные и пугающие одновременно для десятилетней девочки, сгущались вокруг Черного озера. Где-то в лесу встревоженно ухала сова. Внезапно Джесси почувствовала дрожь, пробежавшую по ее телу. По радио закончилась реклама, и начал петь Марвин Гайе:

     “О, слушайте все. особенно вы, девочки,

     Разве это правильно оставаться одному,

     Если тот, кого ты любишь, никогда не бывает дома?”

     Откуда-то с севера снова донеслось уханье совы. Это был пугающий звук, очень пугающий. Когда она снова вздрогнула, Том обнял ее. Джесси с благодарностью прижалась к его груди.

     – У меня мурашки бегают по телу. папа.

     – Это не продлится долго, сладенькая. Возможно, ты больше никогда в жизни не увидишь этого. Попытайся не сильно бояться, чтобы насладиться виденным.

     То, что Джесси увидела сквозь стекло и самодельный фильтр, было настолько странным и пугающим, что сначала ее разум отказался воспринять это. Там, в полуденном небе, было такое огромное, величественно красивое круглое пятно, что Джесси стало по-настоящему страшно.

     “Если я разговариваю во сне… то это потому, что я не видел мою возлюбленную почти всю неделю”, – признавался Марвин Гайе.

     Именно в этот момент Джесси почувствовала руку отца на соске левой груди. Рука мягко сжала грудь, потом снова вернулась к правой, как будто сравнивая их размер. Теперь отец дышал очень часто; он дышал ей в ухо, как паровой двигатель, и Джесси снова ощутила твердый предмет, давящий на нее снизу.

     “Могу ли я доказать? – кричал Марвин Гайе, этот певец души. – Доказать? Доказать?”

     – Папа? С тобой все в порядке?

     Она снова почувствовала слабое покалывание в груди – наслаждение и боль, жареная индюшка с ванильной глазурью и шоколадным сиропом, – но в этот раз к этому добавились тревога и некое замешательство.

     – Да, – ответил он, но его голос звучал почти как голос незнакомца. – Да, все хорошо, но не оглядывайся.

     Отец изменил положение тела. Рука, только что лежавшая у нее на груди, отправилась куда-то еще; одно бедро Джесси поднялось вверх, приподнимая подол ее платья все выше и выше.

     – Папа, что ты делаешь?

     В ее вопросе не было страха, скорее удивление. Однако в самом тоне вопроса звенел страх. Над ней огненно сиял ореол странного света вокруг темного круга в небе цвета индиго.

     – Ты любишь меня. Сорванец?

     – Да, конечно…

     – Тогда ни о чем не беспокойся. Я никогда не сделаю тебе больно. Мне хочется быть ласковым с тобой. Просто наблюдай за затмением и позволь мне быть ласковым с тобой.

     – Я не уверена, что хочу этого, папа. – Чувство смятения росло. – Я боюсь опалить глаза. Сжечь сетчатку.

     “Но я верю, – пел Марвин, – мужчина и женщина – лучшие друзья… и я привязан к ней… до самого конца”.

     – Не волнуйся. – Теперь отец почти пыхтел. – У тебя есть еще двадцать секунд. Самое меньшее. Поэтому не волнуйся. И не оборачивайся.

     Джесси услышала хлопок резинки, но это были его шорты, а не ее; ее трусики были там, где им и полагалось быть, однако Джесси поняла, что если она посмотрит вниз, то сможет увидеть их – вот как высоко он подобрал подол ее платья.

     – Ты любишь меня? – снова спросил он, и, хотя Джесси охватило предчувствие, что правильный ответ на этот вопрос стал неправильным, ей было всего десять лет, и это было единственным ответом, который она могла дать. Джесси ответила, что любит.

     “Докажи, докажи”, – просил Марвин, понизив голос.

Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]