Проститутки Екатеринбурга

Чай из утренней росы. Часть 10

     Он мигом достал из кармана ватника металлическую кружку на длинной цепочке и протянул вперёд. Рядом сидящий гость быстро встал, налил ему водку до самых краёв и держал наготове солёный огурец. Мужичок одним махом вылил водку в глотку, крякнул, откусил пол-огурца, половину положил в карман вместе с кружкой и начал крутить колёсико.

     Клочки бумажек в стеклянном сосуде побежали одна за другой, и беготня их продолжалась не так уж и долго, потому что колёсико вскоре остановилось, а мужичок проворно запустил два пальца в сосуд, вытащил наугад одну из бумажек, развернул и торжественно оповестил:

     – Господа! В первой очередности в баню идут: Юрий свет Семёныч и Ольга свет Володимировна!

     – Друзья мои!!! – живо подхватил Миша Саенко. – Всякая попытка избежать приглашения Кузьмы Савича будет расценена этим божьим человечком как большая обида, а мной как злостное несоблюдение райских законов моих дорогих Пенатов! Вперёд, счастливчики, ура!

     Николай Николаич по-дружески хлопнул отца по плечу:

     – Поздравляю, свет Семёныч, иди в баню… погоди: а, где твоя Ольга свет Володимировна? Ушла и не вернулась.

     Отец посмотрел на пустующее рядом место и обеспокоенно сказал:

     – Действительно: ушла ведь давно…

     – Я и говорю, полчаса точно прошло, так долго “пи-пи” не делают.

     – Что за чёрт? . . – отец поставил стакан на землю и поднялся с бревна. – Пойду искать…

     – Давай-давай, – усмехнулся Николай Николаич. – Она у тебя спортсменка, того гляди переплывёт Финский залив и тю-тю.

     Мужичок-истопник уже запустил колёсико по новому кругу и готовился оповестить дальнейших счастливчиков…

     Отец бежал среди голых стволов мрачного леса и кричал:

     – Оля! Оля! Оля!

     Он слёту зацепился рукой за тонкую берёзу, рванулся по инерции своим мощным телом чуть вперёд, остановился и огляделся, тяжело дыша.

     В лесу темнело быстрей и гуще, чем на открытом месте дачного участка, и заметить что-либо живое было практически невозможно. Справа – между деревьями – виднелись серые просветы совсем близкого Финского залива.

     Отец секунду подумал и помчался именно туда.

     – Оля! Оля! Оля!

     Миновав лесной массив и выскочив на гладкий крутой берег, он вдруг увидел женскую фигуру в шагах десяти от себя, она была плотно укутана в пальто с поднятым воротником и стояла около одинокой прибрежной сосны, глядя вперёд на залив.

     – Оля! Оля! Оля!

     Женская фигура не шелохнулась, будто не слышала.

     

     

     Подлетев к Ольге, отец обнял её за плечи, прижал к себе, поцеловал в щёку и возбуждённо спросил:

     – Ты куда пропала?! Почему не отзывалась?! Я же кричал тебе! Что с тобой?!

     Она ответила очень тихо, а в глазах были растерянность и слёзы:

     – Юрий Семёныч… Юра… тебе не кажется, что мы… заигрались? . . Мне что-то страшно…

     Он уверенно ответил:

     – Нет, это не мы заигрались, это жизнь нами играет! И в этом нет ничего страшного, ей видней!

     – Ладно, пускай жизнь нами играет, но мы-то расслабились и поддались этой… сладкой жизни, совершенно не осознавая, что дальше будет одна горечь…

     – Я прошу тебя – не напрягайся, тебе надо жить свободно и радостно!

     – С кем? . . С Костиком или с его отцом? . .

     – Душа моя, какого ответа ты хочешь? Я ничего не знаю! Я знаю только одно: мне с тобой прекрасно!

     – И я… и я: не знаю… – она подняла мокрые глаза к небу. – Боже мой, ведь самое ужасное, что мне тоже прекрасно с тобой, Юра… Юрий Семёныч:

     Он жадно начал целовать её брови, глаза, нос, губы, подбородок и горячо шептал:

     – Это же здорово, и пусть так будет, и не надо ничего знать, потому что именно так распорядилась жизнь, она всё так устроила!

     Ольга с наслаждением подставляла лицо:

     – Ты весь дрожишь… у тебя дрожат руки и губы… Юра, мы расслабились в пух и прах… а мне при этом ТАК ХОРОШО… – она отстранилась от него и добавила с испугом, – и опять ТАК СТРАШНО…

     – Душа моя, уже поздно страшиться, мы с тобой кинулись в омут, мы с тобой наломали дров и обратной дороги нет, потому что омут слишком глубок, а дров наломали не одну охапку, а большую гору, и теперь надо не страшиться, а принимать всё, как есть!

     – А Костик…

     – Что “Костик”?!

     – Он же не поймёт…

     – Конечно, не поймёт!

     – А что же будет? . .

     – Я сейчас не хочу думать о том, что будет, и тебе не советую – очень вредно, душа моя! Лучше думай о нашей скорой поездке в Эль-Фуджейру, в этот удивительный оазис спокойствия и любви, где ты забудешь все свои дурные мысли, окунаясь в прозрачную воду Индийского океана или держа в руках сказочно-причудливый кусочек коралла!

     Она прикрыла глаза и блаженно прошептала:

     – Юра: я уже окунаюсь в Индийский океан: и держу в руках сказочный коралл: Боже мой:

     Он нежно поцеловал её в губы и одобрительно сказал:

     – Вот и молодец, умница! Ты совсем скоро увидишь новую счастливую жизнь! – потом взял её за ладонь и осторожно потянул за собой. – Пошли, душа моя, нас ждут, нехорошо!

     – Подожди секунду… – остановила Ольга и показала на Финский залив. – Гляди… вон там внизу у воды… недалеко от горбатой дюны валяются три перевёрнутые лодки… они очень похожи на большие мёртвые рыбы… правда? . .

     Он повернулся к заливу и действительно увидел “три большие мёртвые рыбы”…

     В лёгких облаках белёсого пара русской бани, натопленной Кузьмой Савичем, на широкой деревянной лавке лежал на спине распаренный и обнажённый отец, а мокрая и такая же обнажённая Ольга мерно раскачивалась над ним в сладострастных волнах любви…

     

     Мы сидели с Майклом за детской площадкой его двора внутри страшного скелета бывшего “Москвича” , у машины не было ни крыши, ни дверей, ни окон, ни багажника – одним словом торчал один металлический остов, который освещался жёлтым фонарём уличного столба.

     Поздний вечерний час погрузил окрестности в глубокую темноту, сквозь которую пробивался то яркий, то тусклый свет квартир близлежащего дома.

     Я только-только закончил рассказ и теперь молчал в ужасно подавленном настроении.

     Майкл приподнял свою чёрную вязаную шапку, натянутую по самые уши, почесал лоб и сказал глубокомысленно:

     – Н-да-а-а… К тебе Фортуна повернулась задом, а у Фортуны сзади скверный вид, внатуре… Это она тебе такой знатный бланш под глазом шмякнула? . .

     – Нет, на грабли наступил на даче, а ручка в глаз дала.

     – По-моему, Костяшка, ручка была другая, а?:

     – Да ладно тебе.

     – Н-да-а-а:

     Пока он в раздумье почёсывал лоб, его белые волосы альбиноса вылезли из-под шапки, лицо Майкла было тоже удивительно белым и чистым как молоко, с правильными строгими чертами – этакий вариант холодного прибалтийца, хотя на самом деле – коренной москвич с “блатных окраин” Таганки.

     – Я помню, Костяшка, по нашей школьной юрзовке ты всегда был слаб в математике, – начал он, – ты всегда норовил юзануть от неё, а математика очень помогает шевелить рогом, собирает мозги в кучку, организует их и заставляет точно шерстить даже жизненные ходы. Вот и получается, что ты не просчитал ни одного хода, наглухо и слепо запарился на своей Ольге. А я уже потом при встрече с вами сразу зырканул на неё и тут же врубился – натуральная чува, шаболда голимая. Ну, думаю, труба твоё дело, Костяшка, век воли не видать. Разве не я тебе шептал об этом?

     – Шептал-шептал… Всё, хватит, только не учи, прошу тебя:

     – Да ладно, базара нет, это так – к слову. Я-то, знаешь, ждал тебя с твоими писательскими почеркушками как когда-то, помнишь? И был точно уверен, что Костяшка нарисуется опять со своим рогатиком типа вора в законе, которому надо жаргончик поправить, прикид уточнить или масть подогнать, в этом я всегда готов помочь писателю Костяшке-одноклашке.

     – А в другом?

     – А вот “другое” у тебя стрёмной канителью запутано, уж слишком напрягает твой жестокий рассказ мою смиренную нежную душу.

     – Не принижай свои достоинства, Майкл.